Мы в социальных сетях

Новости Республики Крым

Теоретическая модель понимания отечественной истории (новейшего периода), которая даётся на историческом факультете ЮУрГГПУ преподавателем О.Д. Бугасом

Опубликовано

в


Так называемая в современной гуманитарной науке «либеральная цивилизация» (современная, информационная и т.д.) в ХХ веке – это в экономическом смысле уже индустриальное общество – то есть, это общество модернизации, основанное на ней. Социальная структура и всё устройство данного общества приспособлено к условиям постоянной модернизации в социально-экономической сфере. То есть, иными словами, модернизация – это социально-экономическое (социокультурное, техногенное, как угодно) следствие, «оформление» процесса либерализации, либерализма. Для того, чтобы Россия (в той конкретно-исторической обстановке и на том этапе, данное уточнение принципиально) оставалась сильной и самостоятельной державой, в условиях постоянных контактов и взаимодействия с западными странами, она должна была индустриализироваться (то есть модернизироваться, индустриализация – конкретно-историческая форма модернизации, её очередная стадия, исторический этап). Однако данный процесс, берущий начало ещё в «допетербуржский» период истории России и являвшийся объективной исторической необходимостью – вступал в неизбежное противоречие с высокой традиционностью России, её социума. Т.е. российское общественное устройство оставалось ещё избыточно традиционным. При этом под т.н. традиционным обществом (традиционной культурой, традиционной цивилизацией) понимается общество, устройство которого фактически определяется религиозными либо мифологическими ценностно-мировоззренческими представлениями большей части населения, и характеризующееся исторически сложившейся социальной иерархичностью, опорой преимущественно на личные связи и взаимоотношения, вплоть до личной зависимости, преобладанием общественных целей над личными и, в целом, социальной стабильностью, общинным образом жизни населения и верностью национально-культурным традициям во всех сферах жизни.


Под «традиционностью» в данном случае понимается фактическая социогенная религиозность, т.е. религиозность в её социальном измерении, в приложении к социуму, как своего рода императив, определяющий поведение людей в разных сферах их жизнедеятельности. Т.е., иными словами, под традиционным поведением понимается, таким образом, поведение индивида фактически определяемое во многом его традиционным (т.е. де-факто религиозным) сознанием и мировосприятием (мировоззрением), «картиной мира» и системой ценностных приоритетов, в центре которых находится религиозное начало. Т.е., таким образом, ценностно-мировоззренческие и морально-психологические представления индивида, во многом де-факто определяемые религиозным началом, соответствующим образом во многом фактически определяют и поведение человека в разных сферах его жизнедеятельности.
Так, например, институт монархии в форме самодержавия – в той конкретно-исторической ситуации – (то есть не Православная церковь, но именно самодержавие) – был главным традиционным институтом в России, определявшим структуру социального устройства (как особая сословно-представительная форма правления), закреплявшим сословность общества. Т.е., иными словами, самодержавная монархия, так же как и церковь являлась фактически своеобразной материализованной традицией – и, соответственно, существовавшая модель государственно-политического устройства была традиционной государственной моделью, смыслообразующим началом которой выступала религия (церковность), системообразующим основанием – институт самодержавие. Однако необходимо отметить, что традиция (традиционный общественный уклад, традиц. государственное и социально-экономическое устройство) и модернизация – вещи несовместимые, во многом взаимоисключающие по своей направленности и характеру (если традицию рассматривать не как нечто статичное, но как процесс). Следовательно, производная от сословного устройства традиционная государственно-политическая модель вступала в объективное противоречие с необходимостью дальнейшей модернизации страны. Следовательно, объективное противоречие между высокой традиционностью общества, традиционным его устройством (сословностью и т.д.) и нараставшей необходимостью в ускоренной модернизации, могло решиться единственно возможным способом. В том числе, ликвидацией главного традиционного института в виде монархии. Экстремальный способ перехода общества в новые условия был, по-видимому, предопределён высокой степенью традиционности социума. Величина традиционного потенциала общества исторически предопределяет способ и историческое время разрешения вышеуказанного противоречия. То есть, иными словами, для обеспечения исторической перспективы стране объективно потребовалась революция – явление, по своей природе внутренне враждебное Традиции, имманентно агрессивное.
По мнению, в т.ч., вышеуказанного преподавателя, истинные причины Революции заключались в нарастающем процессе модернизации, которая естественно размывала и расшатывала традиционные основы государственности и привела, тем самым, к ликвидации главного традиционного института России – монархии. Модернизация, поступательно нараставшая с 1890-х гг. – последовательно размывала религиозные ценностно-мировоззренческие основания социума, ослабляла традиционность общества, вступала в объективное противоречие с присущим ему сословно-иерархическим характером. И, в этом контексте, революция была закономерна и логически неизбежна. Интересна, в отношении обозначенного круга вопросов, может быть и следующая статья – О. Берёзкина. Отказывается ли Путин от демократии? // Родина – №1.- 2005.
Согласно позиции указанного преподавателя, которая в настоящее время транслируется на студенческую аудиторию, с нашим «человеческим материалом» того времени существующая в условиях модернизации социально-историческая модель закономерно и логически неизбежно приобрела форму имитационно-традиционной общественной модели. То есть, уже не традиционного в полной мере социума, переходного к современному, если его рассматривать в глобальной исторической перспективе, но во многом повторяющего традиционную структуру (насколько это исторически возможно в условиях данного этапа модернизации), в силу величины остаточного традиционного потенциала социума. Иными словами, после цепочки реформ Александра II, подготовивших социальную базу революции, и периода форсированного преобразования общества в 1920-30-х гг., имеет место общество иного, уже нового типа, религиозная основа которого приобретает опосредованное положение. (В целом, и либеральное, и имитационное общества – это, в сущности, общества нового типа, своего рода оборотные стороны одной медали, то есть это безрелигиозные общества, приспособленные для модернизации, различные формы индустриальной общественной модели. Неслучайно уже весьма давно в западной гуманитарной науке – политологии и философии – господствует представление о двух альтернативных формах, альтернативных «версиях» модернизации. Иными словами, только общества нового типа, либеральное или т.н. «тоталитарное» (имитационное) – германского или советского, какого-либо ещё варианта – возможны как форма самоорганизации людей в условиях индустриального этапа развития. Последний – одна из формстадий процесса модернизации, её конкретно-исторический вариант, свой в каждом случае. Конечное следствие либерализации собственно традиционного качества общества, которому в социально-экономическом плане соответствует преимущественно аграрный уклад или присваивающее хозяйство. В результате модернизации аграрного устройства, общество становиться индустриальным. Как правило, в абсолютном большинстве случаев, собственно традиционное (то есть социогенно-религиозное) основание общества в ходев результате модернизации минимизируется до уровня т.н. «коллективного-бессознательного» (психология, менталитет и т.п.) и на уровне формальной фиксации приобретает вид существенно специфических вариантов модернизации.
Действительно, если традиционность и модернизация – процессы взаимоисключающие (если традицию и модернизацию рассматривать не как статичное состояние, а в развитии, как процесс), следовательно, модернизация – это та же либерализация, но не в социокультурной, а в социально-экономической и техногенной сфере, другая сторона процесса.
Так, например, можно отметить в этой связи, что достаточно хорошо заметен данный процесс – соотношение модернизации и традиционного общественного устройства – и по значительному числу современных обществ так называемого догоняющего развития, странам т.н. «догоняющей модернизации», где модернизация носит не спонтанный характер, т.е. не является результатом внутреннего саморазвития (например, по современному Ирану, где модернизация динамично и последовательно расшатывает основы религиозного сознания, подтачивает устои традиционности общества, неуклонно минимизирует традиционные основания сознания и мировосприятия населения (и, как следствие, соответствующим образом изменяется поведение людей), что, соответственно, делает данный процесс закономерно категорически неприемлемым, исходя из указанной позиции).
Отметим в этой связи, что в России православие было до 1917-го года юридически оформленной и законодательно закреплённой государственной религией, и самодержавие воспринималось, прежде всего, как монархия православная, то есть имеющая религиозную легитимность, и с точки зрения православно-церковной, одним словом, самодержавная монархия – функционально основной структурообразующий институт Империи, – основывалась именно на идее единства царя и народа, государя и подданных. В этом и состояла пресловутая «народность» официальной идеологии. Но в ХХ веке ситуация начинает всё более динамично меняться. Высшая светская власть – самодержавная монархия – всё более теряет свой сакральный характер в восприятии широких слоёв населения и, в первую очередь, в восприятии высших правящих кругов, с точки зрения традиционной сословной элиты.
И представители частного предпринимательства, и представители дворянского сословия, вплоть до членов императорской фамилии – в рассматриваемой исторической ситуации были во многом проникнуты антимонархическими взглядами и настроениями. То есть, иными словами, в сфере непосредственной практической реализации проводимый правительством государственный курс характеризовался, в целом, определённой двойственностью, половинчатостью, непоследовательностью, которые были свойственны в равной степени для кабинетов Витте, Столыпина, и впоследствии для Коковцова, Горемыкина и т.п., поскольку промышленность надо было развивать и укреплять, а промышленников держать под контролем. Отсюда политика разного рода льгот, субсидий, выгодных заказов "для своих", наряду с минимумом политических прав для нового весьма интенсивно формирующегося сильного социального слоя. Да и церковь во многом прямо несёт ответственность за революционные события февраля-марта 1917-го года, существенно легитимизировав для населения и само по себе свержение монархии, и установление парламентской республики. Важно отметить в данном отношении, что наши священнослужители как правило не признают это, причём речь идёт о духовенстве на всех уровнях церковной иерархии. Одним словом, в 1917 году Церковь только всецело способствовала свержению монархии, но вовсе не стала тормозом на пути общественного прогресса. И хотя самодержавие подавалось как "богоустановленное", а царь – как "помазанник Божий", но обеспечить прочность монархии в условиях войны и в процессе пореформенной модернизации, рыночной по характеру, православие закономерно не смогло. В последующее же время, по мере роста образованности широких слоёв населения, авторитет Церкви стал в среднем ещё меньше чем в начале века. Существенно изменился в условиях модернизации и характер религиозности общества, хотя измерить и зафиксировать точно её степень, к сожалению, нельзя. Согласно позиции указанного преподавателя, которая в настоящее время транслируется на студенческую аудиторию, полноценно-традиционный человек справедливость видит в максимально возможном на земле уподоблении неземной абсолютной гармонии. Нет равенства на небе, нет его и на земле, кроме как перед Богом. Аграрный, натуральный характер хозяйства диктует необходимость сословного деления (специализации) с неравными правами и обязанностями, но гармоничными в целом. Монарх – человек, чей долг блюсти справедливый характер этого неравенства (баланса сословных прав и обязанностей). И до тех пор, пока человек истово религиозен, он может поднимать бунт против монарха, не выполняющего долга по поддержанию баланса, но не против монархии как таковой (как формы государственного устройства); против неправедных слуг государя, но не против государства, которое есть продукт коллективного творчества всех сословий, исповедующих одну веру. Именно единство веры в неземной абсолют и справедливость сущего земного несовершенства – формирует устойчивое традиционное общество. А разрушает его не формальная потеря религиозности, а разрыв в ощущении, что земная правда сопрягается с небесной. Таким образом, традиционный человек не может обрушить самодержавие (как именно легитимную с его т.з. модель). Российский человек, служивший в 1917 году массовые молебны в честь падения самодержавия, уже не являлся традиционным в строгом смысле, он уже фактически не имеет главного – устойчивой логики понимания неразрывности земного и небесного. Историческое убийство веры в справедливость русской жизни произошло в относительно короткий период (форсированный период, а был, естественно, и латентный период) – пореформенный, когда произошло вторжение товарно-денежных, т.е. рыночных отношений в полунатуральный тип хозяйства. Россиянин указанной эпохи верно почувствовал, что сословные привилегии конвертируются в вещи с христианским мировоззрением несовместные. Политика сохранения любой ценой помещичьего землевладения (вызывавшая периодически при неурожаях массовую смертность от голода у крестьян), отсутствие внятного рабочего законодательства, местнический принцип раздачи государственных должностей – и в результате события революции 1905-07 гг. Массовые расстрелы бунтующих крестьян в период первой революции вели их к пониманию, что не конкретный монарх сословную справедливость не блюдёт, но жизнь земная в целом уже иначе строится. А в отдельности, каждый в Бога верить продолжал, но Бог становился всё менее актуален.
По мнению указанного преподавателя, данные общества (например, советское и т.д.) закономерно являются лишь иным обликом (иной модификацией, то есть видоизменённым вариантом), который приобретает общество традиционное (в широком смысле, то есть не современное, не информационное, не либеральное), то есть общество, состоящее из людей с достаточно традиционным типом сознания, помещённых в условия модернизации, поскольку непосредственная «живая» основа т.о. – религиозное сознание и психика, менталитет в конечном итоге большей части населения – в значительной степени имели место и в советское время. То есть сохранялась, иными словами, глубинная внутренняя, зачастую бессознательная (ментально-сущностная) традиционность. Отсутствие же официально декларируемой (посредством элиты) собственно религиозной основы – слабый аргумент для того, чтобы признать такое переходное общество сущностно-либеральным, в силу хотя бы того, что оно всё равно какое-то время остаётся спонтанно-традиционным. Важно отметить, что имитационно-традиционное, т.е. квазитрадиционное общество было возможно только постольку, поскольку в большей части населения сохранялся значительный собственно традиционный потенциал. Любое квазитрадиционное явление в целом, - это явление, совмещающее в себе на формальном уровне два потенциала – чисто традиционный и чисто либеральный, смешивая и синтезируя их при этом, разумеется. То есть, иными словами, советская общественно-историческая модель – это просто исторический вариант менее традиционного общества, принимающего на данной стадии своей модернизации характер целенаправленно-антилиберального («анти-буржуазного» и «антикапиталистического» на языке политико-идеологического дискурса того времени), чего не было раньше, в предшествующие эпохи. Именно имманентно-присущий социуму антилиберализм и солидарность (сохранявшиеся несмотря на урбанизацию) приобретают характер формального критерия при определении сущностной характеристики общества. Хотя это, конечно, общество в глобальной исторической перспективе, несомненно, переходное к ещё менее традиционному, и, в перспективе, к либеральному. Однако полностью либеральными (современными, западными и т.п.) такого рода общества (т.н. «догоняющего развития», где модернизация носит не спонтанный характер, т.е. не является результатом внутреннего саморазвития) всё равно не станет. В полной мере как «либеральные» (в строгом смысле) можно квалифицировать только те общества, в которых генезис либерализма и информационного (современного, западного, европейского) устройства являлся самостоятельным и внутренним, эндогенным, то есть в полной мере органичным процессом саморазвития. Отдельно О.Д. Бугас останавливается также на том, была ли в ХХ веке у нелиберального мира какая-то относительная перспектива.
Так, согласно позиции указанного преподавателя (О.Д. Бугаса), которая в настоящее время транслируется на студенческую аудиторию, данная перспектива была и есть до сих пор (и дальше будет). По его мнению, если рассуждать логически, человек как существо, до тех пор, пока оно общественное (а иначе оно уже не человек) – существо с идеальными ценностными началами. Эти начала могут быть весьма прагматичными (дремучее неоязычество) или высокими (мировые религии), но они в любом случае есть. И общественно-исторические альтернативы в рамках модернизации были, есть и будут. На уровне социально-исторических моделей звучит, возможно, неубедительно. Модельный подход примерно таков: модернизация в сути своей – безальтернативное стремление к атомизации общества (потеряно идеальное общее основание). С этой т.з. – т.н. «тоталитаризм» (германского или советского, какого-либо ещё варианта) – мучительное остаточное явление традиции и, безусловно, постепенно и последовательно изживается логикой прогресса. Что история XX века как бы и подтверждает. В 21 веке – формируется новая альтернатива либерализму – т.н. «религиозный фундаментализм». Динамично набирающая силу. При условии же выбора человечеством прогресса как основного направления развития – маятник альтернативности может качаться вплоть до изжития прогресса как способа развития. Одно в настоящее время можно утверждать уверенно – безальтернативного движения к атомизации не будет никогда. Даже на страшном суде, как известно, будут праведники и отверженные.
Далее необходимо отметить следующее. Согласно позиции указанного преподавателя, которая в настоящее время транслируется на студенческую аудиторию, основой какого-либо «тоталитарного», имитационно-традиционного общества является всегда та или иная квазирелигиозная универсальная научная (наукообразная) теория. В нашем случае, в сталинское время – пресловутый так называемый «научный социализм». Всё дело в том, что единственной возможной формой легитимного существования каких-либо идейных конструктов в условиях современной общественной ситуации, то есть в условиях безрелигиозного общественного устройства, может служить только научная подтверждённость и рациональная доказательность (См., например, С.Г.Кара-Мурза. Идеология и мать её наука. – М., 2002.). Поскольку же основа советского общества при Сталине – пресловутая социалистическая идеология (сталинский догматизированный марксизм) – весьма наукообразна, естественно и логически неизбежно возникала очевидная логическая необходимость в её постоянной научной обосновываемости (т.е. легитимации) и подтверждённости, в тенденции принимающей форму непрерывного процесса. Суровая необходимость поддерживать состояние научной обоснованности лишь отчасти научной и в сущности квазирелигиозной теории на соответствующем своему времени уровне, обусловливалось неумолимым развитием так называемой мировой науки. Необходимость не отстать слишком от общего хода развития науки была для советской идеологии, а значит и для всего связанного с ней общества жизненно важной и логично требовала постоянно обосновывать научную часть идеологии на соответствующем своему времени уровне существующего научного знания. Данная логика элементарна: если идеология «научна», то, следовательно, необходимо поддерживать качество научного обоснования идеологии на том уровне научного обоснования и, в целом, на том уровне развития научного знания, который существует в каждый конкретный момент времени. Проще говоря, для того, чтобы идеология достаточно эффективно обеспечивала свою основную общественную функцию, то есть выполняла функциональную роль своего рода «несущей конструкции общества», на соответствующем уровне всегда должна была находиться научная подтверждённость идеологии и, соответственно, на соответствующем уровне надо было поддерживать её научное обоснование. Последнее, таким образом, вынужденно принимало форму в тенденции фактически перманентного, а в идеале и самопроизвольного, спонтанного процесса. Но отдельные качественно новые области научных знаний – и, среди них, генетика (Н.И.Вавилова, на тот момент наиболее крупного её представителя) – естественно чрезвычайно плохо, с большим трудом, вписывались в ту научную концепцию, которая лежала в основе идеологии. Научная часть идеологии должна была развиваться с опережающей динамикой относительно процесса общего развития науки. Указанный преподаватель подчёркивает в этой связи, что генетика на рассматриваемом этапе была именно качественно новой дисциплиной – областью научного знания, которая на основе накопленной информации и количественных данных, являлась существенным качественным прорывом и фактическим модернизационным скачком мировой науки. Концепция генетики, таким образом, входила в неизбежное противоречие с марксистской концепцией научного материализма, то есть подрывала универсальный характер теории, вольно или невольно, но разрушала социально-идеологическую систему. Вступала, тем самым, в специфическое, но объективное противоречие с обществом, по аналогии со средневековыми религиозными ересями, выступавшими в качестве ревизии официального вероисповедания – основы того или иного общества и потому жёстко преследовавшимися властями. Очевидно, что Н.И.Вавилову данная ситуация должна была быть в целом ясна и потому характерно, что понимание тех или иных, каких-либо вообще обстоятельств, не изменили логики его поведения. Возможно, что Николай Иванович оказался слишком интеллектуально честным человеком, такая же область человеческих знаний как наука – имморальна (вне-моральна), и по своей сути чужда всякому учёту логики общественного устройства (отметим также, что осуждён Н.И. Вавилов был в 1939 году на срок в несколько лет не за науку, а за участие в подпольной политической организации «Трудовая крестьянская партия»).
Применительно же к конкретному содержанию философско-мировоззренческого противоречия между научным материализмом советского идеологического обеспечения и генетикой Н.И. Вавилова, в двух словах отметим, что Т.Д.Лысенко в своих выкладках обосновывал тезис о существовании в СССР двух диаметрально противоположных биологий, принципиальным и непреодолимым расхождением, своего рода водоразделом между которыми являлось отношение учёных-биологов к хромосомной теории наследственности, составлявшей, попутно выделим данный факт, сущность «вавиловской» генетики. Учёные, признававшие данную новую теорию – объявлялись реакционерами, и проводниками буржуазных воззрений в науке. Если очень упрощённо, то «генетики-вейсманисты» (вавиловцы) утверждали, что гены неизменны и подвержены только случайным мутациям, в то время как «биологи-мичуринцы» считали, что живые клетки реагируют на изменение внешней среды (в том числе и на генном уровне). После же того, как на сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В.И.Ленина (ВАСХНИЛ) в августе 1948 года монопольное положение в агробиологии заняла группа академика Т.Д. Лысенко, президиум Академии Наук СССР безоговорочно поддержал решении сессии ВАСХНИЛа и постановил закрыть ряд лабораторий, объявленных очагами «реакционного морганизма», то есть, проще говоря, генетики.
В чём же состояло содержательное философско-мировоззренческое противоречие между «подлинной марксистской материалистической наукой – советской мичуринской биологией» и «буржуазной идеалистической вейсманистско-менделистской и метафизической» биологией? Почему хромосомная теория наследственности была объявлена «не научной»? Согласно основополагающему положению генетики – биологическое развитие любого живого организма определяется, прежде всего, наследственными факторами, внешние же условия, не зависимо от количества и качества их влияния, могут только незначительно корректировать развитие и потому естественно, что, например, «поставленная партией» задача создания «нового человека, новой, коммунистической формации» посредством изменения общественных условий – оторвана от реальности и невозможна. В рамках же «научно-материалистического» подхода, развитие зависело в первую очередь от изменчивости внешних условий (жизни, труда и т.п.), то есть от создания нового, социалистического общества (в соответствии с марксистским положением о том, что форма определяет содержание, бытиё – определяет сознание). Поэтому «партийная задача» создания качественно нового «сорта» людей – вполне выполнима и достижима. Всё зависит только от условий общественной среды. Именно поэтому на основании указанной сессии ВАСХНИЛа были сделаны, в том числе и серьёзные административные выводы.
Так, например, из оборота изымались и уничтожались учебники, книги, программы, основанные на "морганизме-менделизме". 23 августа 1948 г. министр высшего образования СССР С.В. Кафтанов издал приказ №1208 «О состоянии преподавания биологических дисциплин в университетах и о мерах по укреплению биологических факультетов квалифицированными кадрами биолого-мичуринцев». Согласно этому приказу в вузах создавались комиссии, которые должны были пересмотреть учебные программы по всем учебным дисциплинам, изменить тематику кандидатских работ аспирантов и т.д. По этому же приказу министра из библиотек изымался ряд «морганистских» и «менеделистских» учебников и учебных пособий по генетике и селекции. Согласно другому приказу С. В. Кафтанова, во многих вузах произошла смена ректоров. Так был снят с поста ректора Тимирязевской с/х академии крупнейший учёный в области экономики и статистики сельского хозяйства, защитник генетики на пресловутой сессии ВАСХНИЛ, академик В.С. Немчинов. Ректором старейшего в Сибири Томского государственного университета вместо и.о. ректора Пегеля В.А. был назначен доктор сельскохозяйственных наук Макаров В.Т. Во многих вузах были назначены новые деканы биологических факультетов и заведующие кафедрами (Бабков, 2001. http://nasha-genetika.com/3.php). 26 августа 1948 г. Президиум АН СССР принял решение о пересмотре состава редакционных коллегий биологических журналов АН, с целью выведения из них сторонников вейсманистско-морганистской генетики и пополнения их представителями «передовой мичуринской биологии». Приказом министра сельского хозяйства СССР (1950) предписывалось прекратить работы, связанные с селекцией в животноводстве, и многое другое в том же духе…
В дальнейшем, по мере развития мировой (западной) и отечественной науки, количество научных дисциплин, теорий, научно-философских течений и школ не совместимых с существующим научным подтверждением и обеспечением советской идеологии – должно было неизбежно возрастать. Таким образом, исторически неизбежно и закономерно должен был увеличиваться удельный вес «не правильно научной» теории. Дело в том, что в обществах спонтанной модернизации (западных обществах, либеральных обществах, информационных обществах) научно-технический прогресс самопроизволен (спонтанен) и происходит постоянно. Наука «идёт вперёд» всё время и иногда слишком быстро, развивается рывками. Поэтому не удивительно, что любое собственно научное подтверждение и обеспечение идеологии – в долгосрочной перспективе в конечном итоге всегда не жизнеспособно, и идеология, конечно, не может так быстро «приспосабливаться» к скачкообразно нарастающему научному прогрессу. Это, безусловно, её слабое место. Так называемый «тоталитарный» (авторитарный, имитационный, квазитрадиционный) вариант общественного устройства, основанный всегда на какой-либо квазирелигиозной идеологической системе, по существу трудно совместим с идеями прогресса, модернизации. Соревнование (мирное) в прогрессивности с либеральными обществами (т.е. с обществами, исторически являющимися обществами эндогенного генезиса модернизации, где модернизация носит спонтанный характер) указанный вариант общественного устройства проигрывает закономерно. В том числе поэтому, любое квазитрадиционное (имитационное, авторитарное, «тоталитарное») общество в ситуации взаимодействия с либеральной цивилизацией (современной, западной, информационной) и, в условиях частых и обильных контактов, коммуницирования с «капиталистическим окружением» – жизнеспособно только в исторически краткосрочной перспективе. Однако недолговечность идеологии (если смотреть чисто функционально) – это единственный существенный её недостаток в сопоставлении с религией. Можно отметить и другое важное доказательство недолговечности и слабости идеологии – это рациональный характер любой идеологической концепции. Ведь если теория рациональна, то на любую систему рациональных идеологических положений, может найтись своя генетика, на любую систему рациональных аргументов – система рациональных контраргументов. Если можно что-либо рационально доказать, то значит, теоретически всегда возможно так же и опровергнуть. На любую систему рациональных доказательств – возможна система рациональных опровержений, и именно поэтому в обществе с развитым научным сектором промышленности, с развитой научной составляющей вообще, то есть в любом современном обществе – любая идеология всегда вынужденно носит относительно исторически-краткосрочный характер.
Согласно позиции указанного преподавателя, которая в настоящее время транслируется на студенческую аудиторию, возможности у религии в данном случае совершенно и качественно иные. В том случае, если религия, например, будет обеспечивать культ личности – он, очевидно, просуществует значительно дольше. Всегда, при желании людей, играющих в этом обществе роль своеобразных «жрецов» - служителей культа, выполняющего системообразующую функцию для советского общества. Так, например, по своему мышлению и мировоззрению Сталин, безусловно, был прагматиком, причём прагматизм его мышления был «химически чистым», «материализмом мировоззрения, как определял известный православный миссионер мтрп. Иоанн, доведённым до своего естественного завершения». Именно отсюда – строгая чёткость, трезвость и ясность мысли, дальновидность и строгая рассудочность. Сталин должен был отчётливо и хорошо понимать потенциальные возможности религии по обеспечению культа личности. В этой связи можно привести множество фактов, характеризующих взаимоотношения государства и Церкви в период с 1943 – по 1948 гг., и даже по 1958 год. Например, 31.01.1945 года состоялся первый, после гражданской войны, Собор Русской Православной Церкви, были вознесены официальные молитвы за Сталина (лично, персонально) и за победу. Но в силу объективных причин стабильно обеспечивать (с необходимой долей эффективности) неоязыческий культ личности Православная церковь, естественно, не могла. Политика государства в отношении Церкви, в послевоенное десятилетие, во многом может объясняться таким именно образом, с учётом данного обстоятельства. В том числе в данном контексте стоит рассматривать, по-видимому, и частичное изменение политики гос-ва по отношению к церкви в 1948-1952 годах. В данный период, например, вновь, как и в период «антирелигиозных пятилеток» 1929-30-х гг., стали закрываться храмы и монастыри, возобновились аресты священнослужителей. Однако отметим в данном случае, что имел место лишь весьма относительный возврат к прежней политике. Важно, например, что именно в данный период имели место попытки возложить на священников обязанность поминать вождя на службах (не каноническим образом) и т.д. Представляется необходимым в данной связи указать, например, что претерпевшая существенные изменения в связи с началом Второй мировой войны политика советского государства в отношении церкви, сохранила, в целом, стабильность вплоть до середины и даже конца 1950-х гг. Достаточно в данном случае отметить, что согласно, например, исследованию М.В. Шкаровского (автора, придерживающегося достаточно антисоветских взглядов), к рубежу 19471948 гг. в советском государстве насчитывалось 14329 официально функционирующих православных храмов (в середине 1939 года – около 400), на 1.01.1952 – 13786 храмов, а на 1.01.1957 – 13478. Так же, примерно, на одном уровне в указанный период сохранялась и численность монастырей, духовных школ, семинарий. На одном уровне, примерно, сохранялась и численность духовенства (священников и диаконов) [Шкаровский М.В. Русская Православная церковь в 1943-1957 годах. // Вопросы истории, 1995. – №8. – C.36-56]. Однако важно в данном случае, что религия объективно не может поддерживать неоязыческий культ личности так, как это было необходимо для прочности социально-политической системы. Кроме того, в то время многие помнили, что Церковь только всецело способствовала свержению монархии, но вовсе не стала тормозом на пути общественного прогресса. Самодержавие было "богоустановленным", а царь – "помазанником Божим", но обеспечить прочность самодержавия православие не смогло (и наоборот, в условиях формирования капитализма в России, оно только всецело и всемерно способствовало революции). В послевоенное же время авторитет Церкви стал в среднем ещё меньше чем в начале века. Существенно изменился в условиях модернизации характер религиозности общества, хотя измерить и зафиксировать точно её степень, к сожалению, нельзя. Вполне возможно, что, столкнувшись с этим фактическим тупиком без возможности эффективного решения, Вождь и не решился в период до своей смерти сделать поворот в политике последовательным, доведённым до логического завершения. Смысла в этом, попросту, никакого уже не было. А православным советское руководство, по мнению вышеуказанного преподавателя, к счастью, не являлось, данные легенды не имеют отношения к объективной исторической реальности. Потому только и смогли форсировано провести модернизацию и сохранить страну. Да и население верно почувствовало (как отмечают ряд современных авторов, например, А.И.Уткин и В.В. Кожинов, и т.п.), что иначе, как некая цивилизационная целостность, общество рискует абсолютно утратить какое-либо место в дальнейшем историческом развитии. Без этого апокалипсического предчувствия не удалось бы автохтонным модернизаторам с той же долей эффективности мобилизовать общество, разрушить традиционный мир русского крестьянства (и без того, в целом, динамично разлагающийся), основу традиционной русской государственности и обеспечить, тем самым, стране перспективу дальнейшего исторического существования.


Именно таким образом выглядит отечественная история ХХ века с т.з. вышеуказанного преподавателя ЮУрГГПУ.
См. также литературу: Бугас О.Д. Молодёжная политика в 1930-50-е годы:частичная реабилитация традиции.//Уржумка,2002.–№1.–С.76-80;Бугас О.Д. К проблеме эффективности воспитательного воздействия на подрастающее поколение в СССР периода Великой Отечественной Войны.//Вестник ЧГАУ,1995,т.9.–С. 17-24.


Олег Бугас: «У России есть палочка-выручалочка» 
Создано 02 Октябрь 2014


Феномен актуальности истории объясняется просто. Дело даже не в том, что, анализируя события тысячелетий, можно ловко притянуть к текущему процессу то, что важно для определённой социальной группы. История вырабатывает методики, которые позволяют оценивать происходящее. И методики эти универсальны. А потому достаточный опыт обработки истории человечества даёт возможность прогностики развития общества. В этом смысле каждый историк отчасти футуролог. Есть научный инструментарий, позволяющий делать прогнозы. Что ждёт Россию? Об этом мы беседуем со старшим преподавателем кафедры отечественной истории и права ЧГПУ Олегом Бугасом.

— К хорошему или плохому будущему надо готовиться россиянам?— Надо быть строгим. Что значит «хорошо» или «плохо»? Хорошо — это когда конкретные характеристики населения совпадают с теми организационными формами, в которых это население живёт. Тогда люди соблюдают законы и примерно одинаково оценивают действительность. Руководители понимают подчинённых, а подчинённые — руководителей. Совпадение формы и содержания — это и есть хорошо. Потому что на выходе эффективность экономическая, социальная, политическая, духовная. Если существует разнобой, если навязываются некие формы, которые не органичны большинству, начинается историческая вампука — дурная оперетта. Вроде бы есть право, но всё как-то криво к нему относятся, понимая, что реальная жизнь не вполне этому праву соответствует. Вроде бы есть некие экономические установления, но все знают, что реальная экономика несколько отличается от того, что о ней принято говорить официально. Ну и политическая жизнь. Формально выстроена одним способом, а в реальности мы смутно догадываемся, что она совсем другая.— Предположу, что так было во все времена. Внушаемое народу редко соответствовало действительности...— Главная задача не в том, чтобы те, кто наверху, обманули тех, кто внизу, наиболее эффективно, а чтобы все жили одинаково и понимали друг друга. Тогда гораздо меньше эксцессов и катаклизмов в жизни каждого и в судьбе страны.— В школе нас учили, что при коммунизме все будут жить одинаково...— Одинаково — значит на единых началах. Это совсем не исключает противоречий — основы развития. Всякая система переживает противоречивый период становления. Есть фазы расцвета и дальнейшего нарастания противоречий, распада, загнивания и гибели. Вы какую фазу имеете в виду? Если эту логику применить к советской эпохе, то с 1917 года по сталинский период шло трудное становление социализма, в 1930-1950 годы — чрезвычайное его существование, а после смерти Сталина попытки модернизировать, улучшить общество породили критические противоречия. Очевидно, если бы Хрущёву удалось построить экономику коммунизма, противоречия имела бы и она.— Хотите сказать, что идеального общества быть не может в принципе?— Конечно, нет. Но есть общества более «спокойные» и менее. Всё зависит от того, вокруг какого основания объединяются люди. Например, религия по сути не подразумевает модернизации. Это значит, что столетие за столетием экономические, социальные и политические отношения строятся вокруг неизменного начала. Такое общество более стабильно и воспринимается его участниками как справедливое. Современный человек не религиозен и строит общежитие на началах идеологий. А идеологии отражают лишь групповые интересы, поскольку вырабатываются людьми. Идеологии устаревают, их надо развивать, осовременивать, чтобы соответствовали меняющейся действительности. Если этого не происходит, все плохо заканчивается: внезапная смена строя, распад государства, межнациональные конфликты...— В истории вообще, как мы знаем, плохо заканчивалось буквально все: мифическая Атлантида, античные империи...— Что поделаешь, принципа историзма никто не отменял. Ничего нет вечного, всё имеет начало, расцвет и конец. И к этому надо спокойно относиться.— Тогда давайте рассмотрим не слишком отдалённую перспективу России. Если ли там проблески счастья и благоденствия?— Конечно, есть. Появляется почва для того, чтобы население и те, кто им руководит, вместе выстраивали гармоничные отношения во всех сферах. Это и будет залогом успеха и расцвета. Я не про рай на земле говорю, а про нормальную человеческую жизнь.— И сколько нам потерпеть осталось?— Давайте мыслить моделями. В 1991 году Россия в очередной раз подступила к созданию капиталистической системы отношений. И вновь особенностью стала её узкая социальная база. Большинство населения слабо представляло, что такое «частная собственность», как она функционирует и каковы последствия. Это не уникальность России. В подобном положении оказывались многие страны Азии, Африки и Латинской Америки, исторически «внезапно» включаемые в капиталистическое сообщество. В этих условиях к власти приходят наиболее шустрые люди — посредники, компрадоры. Беспринципные, с точки зрения основной массы населения. Элита, которая формируется в условиях хаоса, озабочена не тем, чтобы общество развивалось, а тем, чтобы побыстрее и побольше хапнуть. Это и есть периферийная или компрадорская модель капитализма. Система отношений, основанная на узаконенном грабеже, а не на созидании, не может быть долгосрочной.Такой период был и у России с 1991-го года по начало нулевых, когда большинство выживало, а меньшинство пыталось быстрее сделать деньги, а потом и «ноги». Это наша с вами жизнь. Мы прекрасно помним, что формально в обществе формировались западные институты, но на нашей почве были они, прямо скажем, странноватыми. И выборы — не выборы, и президент — не «наёмный менеджер», и частная собственность отчуждаема безо всякого закона. Государственная идеология принципиально не формулировалась, потому что не могла быть честной и общеупотребительной. В итоге мы получаем системный кризис, то есть изжитие такой модели. Эта эпоха в стране заканчивается. Сейчас мы переживаем последние её судороги.— Что идёт на смену?— На смену идёт модель национально ориентированного капитализма. Хорошо ли это? Любой капитализм в интересах меньшинства — собственника. Хорошо ли это по сравнению с предыдущей моделью? Да, потому что национальная буржуазия заинтересована в том, чтобы в стране были закон, армия, граница, минимум внутренних конфликтов. В становлении этой модели Запад очень хорошо нам помогает своими санкциями. Перед элитой ставится жёсткий выбор: бежать к выведенным за границу деньгам или обустраивать страну на долгий срок. Ну представьте: у власти человек, чьё личное благосостояние зависит от того, насколько благополучно будет чувствовать себя большинство россиян. Ещё 20 лет назад это была просто невозможная ситуация. А такая установка современного элитария в интересах, в общем-то, всех.— Почему вы так боитесь определять сроки?— Не на хрустальном шаре гадаем. Просто мы видим, что альтернативы нет. Старая, компрадорская модель, при которой люди конвертируют власть в деньги и перемещаются туда, где, с их точки зрения, жить хорошо, рушится, и это необратимо. Новая ещё должна состояться. Ещё не найдены по-настоящему эффективные формы взаимоотношений населения и власти.— Но они непременно будут найдены?— Это вопрос выживания национальной буржуазии. Однако насколько эти формы будут успешны на практике, кто же может сказать? Человеческий фактор никто не отменял. Думаю, лет через пять мы Россию по сравнению с ельцинским периодом не узнаем. При всех возможных экономических трудностях общее ощущение, что справедливости стало больше, безусловно, будет нарастать.— А что будет после Украины? Она вообще будет?— Украина — это пример того, что могло бы произойти с Россией, если бы она не совершила в начале нулевых поворот. Как раз там мы и наблюдаем финал гибели компрадорской модели. У них и у нас все 90-е годы было примерно одно и то же. И вот что получилось. Нет единого для страны объединяющего начала.— А у нас оно есть?— Оно становится. События в Крыму и даже драматический период поддержки юго-востока, мне кажется, здорово изменили значительную часть населения России. Не поменяли что-то в головах, а высвободили то, что глубоко сидело. По чему люди соскучились? По уважению к себе, к своей стране, по доверию к своим руководителям, по гордости за свои Вооружённые силы. Если бы этого разворота, очень медленного, который не все даже разглядели, не произошло, у нас был бы такой же кризис. Вспомните: нарастание экономических проблем (дефолт), падение жизненного уровня, исчезновение среднего класса, страна начала де-факто распадаться (стремительно стали нарастать сепаратистские настроения), про авторитет президента Бориса Николаевича вообще говорить не приходится. А дальше было бы то, что мы сейчас видим на Украине, но мы этого избежали.— Почему?— Всё дело в специфике нашей истории. У России очень сильна государственническая традиция. Это универсальная палочка-выручалочка с дремучих времен. Если надеяться не на что, надо надеяться на государство, которое необходимо создавать, укреплять и поддерживать. А оно в свою очередь позаботится когда-нибудь и о тебе. Может быть. А национальная история Украины такой палочки-выручалочки не имеет. Поэтому страна рассыпалась окончательно и рассчитывает на любого чужого дядю, который придёт и решит все проблемы. Но он решит свои проблемы за их счёт. Дяди уже пришли. На большей части Украины это Запад, на востоке — Россия. Беда! Прежней Украины уже не будет — это очевидно.— Но она сохранит государственность?— В том или ином виде — обязательно. Вряд ли сейчас позволят какому-нибудь государству просто исчезнуть. Нет в этом заинтересованности ни у одного из внешних участников ситуации. Другое дело, что может быть четыре Украины, например, или пять. Разделение на несколько более спокойных кусочков выгодно всем. Европа решает подобные проблемы просто — территорию в рамках Евросоюза выделяют в отдельное государство. Разделилась Чехословакия, Югославия, разделили Сербию, желают выделиться в Каталонии и Шотландии... Это не катастрофа, а избегание тяжёлого конфликта, от которого всем будет плохо. Такой подход, я думаю, Запад применит и к Украине. Если не могут люди жить вместе, давайте территорию порежем. Если есть интерес России, давайте порежем вместе с Россией... А если ослабеет Россия — давайте покромсаем и её.— Чем и когда закончатся санкции?— Это на самом деле несущественный вопрос. Проблема сыра с плесенью решается очень просто: переезд к этому сыру на постоянное место жительства. Вы знаете, когда закончится современный экономический кризис на Западе? Этого не знает никто. Может быть, это вообще системный кризис капитализма, общества, построенного на институте частной собственности. Уж больно он странный — глобальный, затяжной и тяжёлый по своим последствиям. До сих пор общепризнанной теории этого кризиса не существует. У Запада трудные времена. И он не понимает, как решить проблему. Как при этом прогнозировать его действия, в том числе и в плане взаимоотношений с Россией? Россия переживает переходный момент, и мы тоже не можем уверенно прогнозировать, какого рода интересы возобладают завтра. И так во всём мире. Что такое капитализм, по сути? Это общество для того таракана, которого не убивает даже радиация. Частный собственник все вопросы решает под свой интерес. Если думаете, что у такой модели малый ресурс выживаемости, вы ошибаетесь. Но всё меняется, ничего вечного нет — опять же принцип историзма. И Америка будет другой.— А какая страна будет супердержавой лет через 10?— Думаю, что лидерами останутся США и Китай. Специалисты утверждают, что ближайшие десятки лет конфликт между этими державами будет основным в мире. Что делало из России в ипостаси СССР великое государство, играющее самостоятельную роль на международной арене? Наличие собственного пути развития. У современной России есть модель, которую она может предложить миру и сплотить вокруг неё прочие государства? Пока нет. Россия отходит на периферию мировой истории.— Временно или навсегда? Может, это хитрый ход, чтобы лет эдак через сто уверенно шагнуть на пьедестал?— Случайности всегда есть место в нашей жизни.

Популярное

Регистрация